Меню Закрыть

40-я отдельная стрелковая бригада

40-я отдельная стрелковая бригада формировалась в октябре-ноябре 1941 г. из курсантов Алма-Атинского стрелково-пулеметного училища (АСПУ).

Командиры бригады:
– полковник САМОЙЛЕНКО Василий Филиппович (в должности с 11 ноября 1941 г. по 15 августа 1942 г.) – биографическая справка – http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=31190.msg416780#msg416780

Начальники штаба бригады:
– подполковник ПЕЛИХ Игнатий Трофимович (в должности пробыл совсем не долго – октябрь 1941 г.), известно, что в дальнейшем, в период с 20-24 ?? декабря 1941 г. по середину ?? января 1942 г. находился в должности начальника штаба 64-й отдельной морской стрелковой бригады – http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=71010.msg447498#msg447498;
– майор СУЧКОВ Борис Захарович (в должности с конца октября 1941 г. по февраль 1942 г.)

Военный комиссар бригады
– (звание на 1941-1942 гг. неизвестно) ВОРОНОВ С.И. (Воронов Сергей Иванович, 1901 г.р.) – по всей видимости (??), это он – http://podvignaroda.mil.ru/?#id=32051954&tab=navDetailDocument – Информация уточняется. В наградном листе указан период начала вхождения в состав действующей армии – 27 ноября 1941 г. – именно в этот день 40-я осбр прибыла под Москву и была включена в состав 16-й армии Западного фронта.

http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=70994.msg447273#msg447273

Самойленко В.Ф. - командир 40 осбр
Комбриг - полковник Самойленко Василий Филиппович
blank
Начальник штаба - майор Сучков Борис Захарович
blank
Комиссар бригады - политрук Воронов Сергей Иванович

Документы военных лет 40-й осбр

Журнал боевых действий 40 сбр
Журнал боевых действий 40 сбр

ВОСПОМИНАНИЯ ВОИНОВ 40-Й ОТДЕЛЬНОЙ СТРЕЛКОВОЙ БРИГАДЫ

Свердлов Лев Соломонович (интервью Григория Койфмана)

Свердлов Л.С. - рядовой 40 осбр
Свердлов Л.С. – рядовой 40 осбр

“…Осенью 1940 года меня должны были забрать на службу в армию, но студентам 4-го курса дали отсрочку от призыва вплоть до защиты диплома. Весной 1941 года мы уехали на преддипломную практику в Актюбинск, и там 17 июня 1941 года я должен был призваться в РККА. В военкомате, узнав, что мне осталось только сдать дипломный проект дома и получить диплом техника-строителя, сказали, чтобы я явился с вещами на отправку на службу 3 июля. А через пять дней началась война. Я получил диплом, явился в военкомат, где была сформирована группа из 25 человек для отправки на учебу во Фрунзенское пехотное училище (ФПУ), меня назначили старшим этой группы, вручили проездные документы на всех, и 10 июля мы сели в поезд. Приехали в училище и обомлели — подавляющее большинство курсантского набора состояло из наших алма-атинских ребят, выпускников школ и вузов, студентов последних курсов институтов и техникумов. Я встретил здесь многих своих товарищей и знакомых. Что интересно, фрунзенских ребят, отобранных на учебу в военное училище, поголовно отправляли в Алма-Атинское стрелково-пулеметное училище (АСПУ), вот такая получилась «рокировка». Я был зачислен в 3-й курсантский батальон, в 3-ю стрелковую роту.

Все училище, а это почти 2500 курсантов, вывели в горы, в полевые лагеря, где мы день и ночь готовились к будущим боям. Почти еженощно нас поднимали по тревоге, и мы совершали марш-броски по горам. Своей амуниции на тебе килограммов двадцать с лишним, да еще на плече тащишь ящик с патронами, который весил 32 килограмма.
Но ничего, приходилось держаться, зубы стиснешь, и вперед… Через две недели наши гимнастерки стали расползаться от соли, которой были пропитаны.
У нас был прекрасный командир курсантского взвода, лейтенант Маркин, который относился к нам, к своим подчиненным, с большим уважением и не позволял себе никакого командирского хамства и спеси. Запомнился еще начальник ФПУ полковник Ласкин, интеллигентный и порядочный человек. Наш курсантский набор был по-своему особенным, молодые, здоровые и грамотные ребята в возрасте 19–24 лет, многие с высшим или со средним специальным образованием.
В училище висел транспарант со словами полководца: «Не научившись повиноваться, не смей повелевать», и эту фразу я часто вспоминал в дальнейшем.
В октябре 1941 года все училище было выстроено на плацу учебного лагеря, и нам объявили, что по приказу командования из нашего ФПУ будет сформирована стрелковая бригада. Мы отправляемся на фронт, на защиту столицы. На фронт были отправлены только курсанты, а постоянный преподавательский и прочий состав остался в Киргизии.

Так была сформирована 40-я особая стрелковая курсантская бригада. Позже я узнал, что в октябре — ноябре 41-го года в Средней Азии было сформировано несколько таких отдельных курсантских бригад и все они были брошены в бой под Москву…”

“— Мы высадились из вагонов на станции Павшино и пешим маршем дошли до Нахабино. Там в округе есть такое место — Дедовская Фабрика, и в пятистах метрах от него находилась передовая. Нас уже ждали отрытые траншеи в полный рост, готовые землянки, только, что самое страшное, людей в них не было! Никого! Ни единого солдата… Мы ничего не могли понять.

Если бы у немцев были свободные боевые части, то они через этот «коридор» еще до нашего прибытия прошли бы на столицу, как нож в масло. Справа от нас находилась деревня Оленино, всего домов двадцать, но местные жители уже покинули эту деревушку. Мы прибыли из Средней Азии на фронт в ботинках с обмотками, в пилотках и буденовках, в кургузых шинелях с курсантскими петлицами, а кругом уже лежал глубокий снег, и как раз ударили морозы под сорок градусов.

Мы мерзли, как собаки, и вдруг 1 декабря нам привезли зимнее обмундирование: теплое нижнее белье, ватные брюки, шапки-ушанки, варежки на меху, и это спасло многих от обморожения, мы сразу повеселели. Кормили нас на передовой хорошо, давали гречневую кашу с мясом, горячий чай, а «наркомовскую» водку наливали прямо в котелок. Так что, живи — не хочу.

— Каким было вооружение у курсантов, занявших оборону?

— Винтовки и гранаты. На каждый взвод полагался один ручной пулемет Дегтярева. Автоматов мы тогда еще и в глаза не видали. Патронов выдали — кто сколько унесет. Артиллерии в бригаде не было. Вообще оснащены мы были до смешного скудно. Представляете, во всем батальоне не было телефонной связи или рации, все приказы ротные отдавали через посыльных. В каждой роте сделали отделение связных из пяти человек — «ячейка управления» (и я тоже в него попал), так мы носились по траншеям, по передовой, передавая взводным лейтенантам приказы и распоряжения ротного командира.

— Кто командовал курсантами?

— Нашим ротным командиром был прекрасный человек, старший лейтенант Кузьмин. Изумительный, умный и честный командир. Когда он впервые пришел к нам в роту, то обратился к курсантам со следующими словами: «Товарищи, мы теперь с вами одна боевая семья. У нас общая судьба и задача». Говорил он так просто и душевно, что каждое его слово сразу доходило прямо до наших сердец. А командиром батальона к нам прислали старшего лейтенанта Беднова, имевшего «большой боевой опыт» — августовский поход Красной Армии в Иран.

Этот комбат на первом построении батальона заявил нам: «Я знаю, что многим не понравится то, что я сейчас скажу, но зарубите себе на носу: я буду лично и безжалостно расстреливать каждого, кто точно не выполнит моих приказов!» Что можно после этого сказать о таком «отце-командире»? Когда мы прибыли на передовую, этот комбат Беднов как будто вообще исчез, испарился бесследно, никто его не видел, ни в траншеях, ни в штабе… Я сейчас уже не вспомню точно, был ли у нас взводный лейтенант в те ноябрьские дни. Командовал нами помкомвзода Вася Ткачев, выпускник Алма-Атинского горного института. Он пользовался у нас большим уважением, и все ему подчинялись беспрекословно. Вообще в нашей роте собрались отличные ребята, настоящие боевые товарищи: Ваня Громов, сын спецпереселенцев из Белоруссии Ваня Бендз, Юра Китаев. В первом взводе был мой друг, с которым мы вместе призывались из Актюбинска, Семен Пасхавер, высокий, здоровый парень, любимец всей роты, еврей по национальности. Никто из них с войны живым не вернулся…

— Какой была обстановка на передовой перед началом декабрьского контрнаступления?

— Днем было тихо, а ночью немцы методично обстреливали наш передний край из артиллерийских орудий, каждые пять-десять минут на позициях роты разрывался очередной снаряд. Так днем мы отсыпались в землянках, а ночью вынужденно бодрствовали благодаря немецким артиллеристам. Первая стычка с немцами у нас произошла 1 декабря. Я находился на КП роты рядом с Кузьминым, как вдруг в районе позиций второго взвода поднялась стрельба. Ротный мне приказал: «Беги ко второму взводу, выясни, что случилось». Я пробежал вперед сто метров от КП и увидел, как немцы пытаются атаковать. Курсанты своим огнем не давали немцам приблизиться вплотную к траншее. Я тоже стал стрелять, и это были мои первые выстрелы по врагу.

Не наблюдалось никакой паники, все курсанты спокойно и прицельно стреляли по немцам. Все-таки выучили нас за несколько месяцев в ФПУ воевать толково, на совесть. У нас в этом бою было всего трое раненых.

За пару дней до начала наступления произошел трагический случай. Первый батальон, находившийся справа от нас, пошел в разведку боем и с ходу, без боя и потерь, взял деревню перед нами. Бойцы остановились в районе школы, оттуда взлетела красная ракета, означавшая, что стрелковые роты закрепились на рубеже. И в это время с нашей стороны в воздухе загорелась зеленая ракета, и этот сигнал означал, что батальону приказано вернуться на исходные позиции. Роты оставили деревню и стали отходить назад. В это время немцы очухались и открыли сильнейший огонь в спину первому батальону. Были серьезные потери в этом батальоне. Я в этот момент находился рядом со старшим лейтенантом Кузьминым и хорошо помню, как он, вместе с другими командирами, страшно ругался, проклиная того дурака, который дал приказ на отход. Ведь уже взяли деревню, зачем было отступать?

— А когда 40-я курсантская стрелковая бригада пошла в наступление?

— Мы начали наступать 8 декабря. На рассвете, без артподготовки, без криков «Ура!» или «За Родину, за Сталина!» спокойно встали из траншей и цепью пошли на немцев. По нам открыли бешеный огонь, буквально — лавина огня, казалось, что нити трассеров прошивают каждый сантиметр на поле, по которому мы шли в атаку.

Все залегли. Ротный приказал: «Короткими перебежками! Вперед!» Бойцы, по приказу Кузьмина, под сильнейшим минометным и пулеметным огнем стали продвигаться перебежками. Я переждал серию разрывов мин и чуть отстал, потом кинулся вперед и увидел ротного, а рядом с ним Сему Пасхавера и одного курсанта-узбека. Подполз к ним, еще спросил про кого-то, и Кузьмин ответил: «Ранен. Санитары уже унесли».

Мы лежали под огнем, и нам казалось, что время застыло… Пасхавер вытащил из кармана два сухаря, поделил на всех, и мы стали ждать хоть какой-то развязки. И тут мы увидели, что справа от нас в атаку поднялась группа бойцов в черных шинелях, возможно, это были моряки, и вдруг мы осознали, что в этот момент огонь по нам прекратился, немцы отвлекли все свое внимание на атакующую на фланге группу. Кузьмин встал в полный рост и крикнул: «Ребята! Вперед!» Все, кто еще был жив, кинулись к немецким траншеям. Залетели в первую траншею, навстречу выскочил немец с автоматом, и Пасхавер его заколол штыком. Стали продвигаться по ходам сообщения, стреляя на ходу. Я в одной руке держал саперную лопатку для рукопашной, так в нее попали две пули, одна пробила рукоять, а вторая железо. И тут меня как дубиной ударило, я упал, кровь течет по лицу. В голову попали осколки, я посмотрел на кисть руки, а она разбита в клочья. Пасхавер меня перевязал. Сзади подползли санитары, положили меня на волокушу и стали тащить к дороге. В это время рядом разорвалась мина, и я получил еще один осколок в спину. Санитары меня тянули, а я смотрел на заснеженное поле, по которому мы на рассвете пошли в атаку. Все поле было забито трупами бойцов нашего батальона. Это было жуткое зрелище, не передать словами — столько убитых, что до сих пор тяжело это вспоминать.

Кровь из руки била фонтаном, когда меня приволокли к дороге, на которой стояла колонна санитарных автобусов. Привезли в санбат, и на второй день туда пришел старшина нашей роты, принес документы раненых курсантов, которые перед атакой все бойцы роты ему сдали на хранение. Он отдал мне мой диплом и комсомольский билет, а вот была ли у меня тогда красноармейская книжка — уже не помню.

Старшина рассказал, что нас выручили лыжники, зашедшие с правого фланга к немцам в тыл и отвлекшие их огонь на себя, а иначе весь бы наш батальон перебило. Потом он мне сказал: «Пасхавер погиб. Ему мина попала прямо в грудь. На куски разорвало».

Тяжелораненых, нас привезли в госпиталь в Москву, здесь мне сделали первую операцию, потом переправили в госпиталь в Иваново, откуда санпоездом отправили на станцию Васильево, что находится в 50 километрах от Казани, в госпиталь № 4088. Здесь я пролежал четыре месяца. Начальником госпиталя был бригадный врач Розенблит, а комиссаром — старший политрук Краснобаев, который пришел к нам сразу же, в первый день после нашего прибытия в госпиталь, записал все данные и адреса и лично послал нашим семьям письма, в которых сообщил про каждого, что «раненый красноармеец такой-то находится на излечении в госпитале». Благородный поступок. В начале марта я прошел повторную операцию, меня прооперировал известный хирург, профессор Михаил Моисеевич Ищенко, и 30 марта 1942 года я был выписан из госпиталя в запасной полк, дислоцированный под Казанью.

Раненая рука выглядела впечатляюще — торчала голая кость, обрубок фаланги, и когда в ЗАПе какой-то лейтенант оскорбился, почему я, стоя перед ним, держу руку в кармане шинели, то я вытащил ее и поднес прямо к его лицу. У бедного лейтенанта сразу в глазах потемнело.

— Я в свое время разговаривал с двумя ветеранами из курсантских бригад, воевавших в 1941 году под Москвой, — из 37-й и 15-й стрелковых. Они сказали, что после войны не нашли никого из своих боевых товарищей по стрелковой бригаде: большинство из них погибло в боях в декабре 41-го, остальные пали на фронтах в последующие три года войны. И о вашей 40-й бригаде с января 1942 года уже нигде не упоминается в исторических источниках.

— Бригада была полностью выбита в декабрьских боях. После войны, на офицерских курсах по переподготовке в Северной группе войск, я увидел у одного лейтенанта медаль «За оборону Москвы», у меня была такая же, и мы разговорились.

Он зимой 41-го воевал совсем рядом с нами, в 39-й курсантской бригаде, тоже под Рождествено. За всю войну я больше не встречал никого, кто бы имел подобную фронтовую судьбу и воевал курсантом под Москвой. Слишком долгой и тяжелой была война, и слишком кровавым был наш путь до Берлина. Из тех, кто по-настоящему воевал в пехоте с начала войны, к 45-му году выжили считаные единицы.” – читать полностью

blank

Село Рождествено. История в очерках

Во время Великой Отечественной войны Рождествено оказалось в зоне тяжелых боев, которые происходили здесь в конце ноября – начале декабря 1941 года. Перед тем, как войти в село, немецкие самолеты бомбили окрестности, одна из бомб упала с южной стороны ограды, разрушив ее и образовав большую воронку. До войны с церкви были только сняты колокола, внутреннее убранство оставалось целым до прихода немцев. Перед их приходом жители села иконы и другую церковную утварь унесли домой. С началом восстановления храма возвращена была только одна икона с надписью «Сия икона сооружена усердием купца Ивана Петровича Судакова 1906 года 20 мая», ножницы из крестильного набора и печатная Библия на церковно-славянском языке с клеймом священника Александра Стогова.


Наши войска вели артобстрел Рождествена из деревни Лешково – досталось тогда и церкви, где немцы на крыше установили пулемет и миномет. Деревянные перекрытия под железом на крыше после артобстрела почти все выгорели. Уходя из Рождествена, немцы оставили на колокольне пулеметчика для прикрытия отходящих частей.


После оккупации храм остался цел, однако позже в церковном сарае стали хранить зерно, а в самом храме – аммиачную селитру, которая и дала толчок к его разрушению. http://www.proza.ru/2010/07/17/38

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.